Заложники невозврата

Трамп, Путин, Хаменеи – это имена, а не объяснения. Западная аналитика ищет виновных там, где действуют структуры. Глобальный хаос 2026 года управляется глубинными драйверами, которые существовали до нынешних лидеров и переживут их. Три войны, три природы конфликта – и ни одна не поддаётся логике персонального выбора.

За Трампом стоит Израиль

Это как раз не тайна и не конспирология. Израильский драйвер осязаем, исторически обоснован и имеет конечный горизонт: физическое выживание государства и его граждан при наличии ХАМАСа, Хезболлы и ядерного Ирана. У этого механизма есть рациональная цель – получить жёсткие гарантии безопасности и остановиться.

Оговорка существенная. Израильское общество 2026 года само находится внутри серьезной экзистенциальной травмы. Страх встроен в политическую культуру, и никакие бумажные гарантии не способны вернуть систему в состояние покоя. Израиль рискует стать заложником собственной безопасности, уходящей в бесконечную войну – не по злому умыслу, а по логике накопленного ужаса.

Историк Дмитрий Шушарин формулирует жёстче: за Трампом нет никого кроме Трампа. Национальные интересы Америки для него не существуют, только личные. Нетаньяху сдал государственный суверенитет Израиля в обмен на американское прикрытие. Израиль остался декорацией экзистенциального страха без политической субъектности. Страх существует. Актор – нет.

Реальность читается по аэродромам. Военные базы в регионе завалены американской боевой авиацией и, что принципиально важнее, заправщиками, которые нужны только для дальних ударов. Это не дипломатия, а логистика войны. Всё остальное лишь политический перформанс для внутренней аудитории: шумный, противоречивый и не оставляющий шрамов.

Иран и США не договорятся. Требования обеих сторон друг к другу равны капитуляции. Переговоры – способ выиграть время. Иран потерпит, а Трамп вряд ли. Но все же, заправщики на аэродромах это ТЗ, а не угроза.

За Ираном стоит жажда

Шиитский мессианизм это только идеологическая упаковка. Содержимое же это климатический и гидрологический коллапс Иранского нагорья, где реки высыхают, а водоносные горизонты исчерпаны. По данным ООН, более половины иранского населения живёт в условиях критического водного стресса. Миллионы разорённых крестьян переместились в перегретые миграцией города, создав социальное давление, которое режим не способен погасить изнутри.

Экспорт революции, прокси-сети от Йемена до Ливана это и есть утилизация избыточного радикального потенциала через внешнюю экспансию. Климатическое давление направляется именно по линиям конфессиональной солидарности – шиитский коридор от Тегерана до Средиземного моря служит инфраструктурой этого побега. Иран воюет не только потому, что хочет, у него внутри уже горит. И, как и в РФ, безумные власти тратят деньги на экспансию своих ложных представлений о мире вместо того, чтобы заняться перенаправлением инвестиций в сохранение и реабилитацию экономики и инфраструктуры в особенности.

Иранский драйвер экзистенциален, как и израильский. Но если Израиль воюет за удержание точки на карте, Иран воюет за расширение экосистемы выживания. Остановить его можно только изменив условия внутри, что невозможно в горизонте одного конфликта, и, возможно в рамках существующей территории.

Ряд аналитиков сильно разошлись в прогнозах по Ирану на ближайшее будущее. Например, статья в Foreign Affairs подчеркивает прорастание нового национального консенсуса на базе укрепления национальной идентичности. Другие считают, что национально-освободительные движения, пока еще не "раскачанные" внешними игроками все равно приведут к фрагментации страны по Балканскому сценарию. Просто Трамп пока еще не выбрал неядерного игрока и союзника, который смог бы начать раскалывать Иран изнутри, а таким союзником может легко оказаться Азербайджан.

За Путиным – русские

РФ – исторический соучастник, а не жертва режима. Путинизм, по формулировке Шушарина, – это "не девиация, а системная норма".

Протоиерей Андрей Кордочкин формулирует теологически точно: никакая политическая сила, честно выполняющая свою работу, не будет идентифицировать себя с "Родиной" и объявлять политических оппонентов предателями. Государство требует называть себя матерью – и получает право посылать детей на смерть. Это не пропаганда. Это культурная архитектура, в которой смертономика существовала задолго до Путина и переживёт его.

А драйвером выступает именно смертономика – модель, в которой война стала физиологическим условием существования государственной архитектуры. Не целью, не инструментом, а способом существования. Машина не может остановиться, потому что остановка означает трансформацию. А трансформация это конец системы в её нынешней форме.

В мае 2026 года этот системный паралич получил диагноз и изнутри, и снаружи. Василий Кашин, директор ЦКЕМИ ВШЭ, 21 мая открыто зафиксировал позиционный тупик и признал: ликвидация украинского режима "принципиально недостижима", новые территории станут "неподъёмным бременем", а продолжать сжигать ресурсы "под Малой Токмачкой ради воображаемых целей" не в российских интересах. Десятью днями позже Гидеон Рахман в Financial Times, словно реагируя на манифест Кашина, верифицировал внешнюю цену тупика: около 500 000 погибших россиян, сорванный из-за дронов парад 9 мая, генералы, убитые на улицах Москвы, горящие НПЗ от Балтики до Чёрного моря.

Когда кремлёвский аналитик и ведущий западный обозреватель независимо друг от друга приходят к одному диагнозу – это не мнение, а консенсус. Оба описывают машину без водителя. Экономика, силовой аппарат и социальная ткань РФ полностью адаптировались к обслуживанию бесконечного позиционного тупика. Системе больше не нужен вождь с программой. Ей нужно топливо. И опыт Ирана, конечно.

Китай как термостат и его уязвимость

За пределами треугольника действует четвёртый игрок единственный без экзистенциального драйвера. Ну или тщательно его скрывающий. Пекину не нужна победа Москвы или Тегерана, но категорически противопоказано их поражение. Китай поставляет компоненты двойного назначения, закупает энергоносители и удерживает систему в режиме контролируемого кипения.

Но термостат – не нейтральная позиция, и 2026 год это обнажил. Кризис в Красном море бьёт по китайскому экспорту в Европу сильнее чем по американскому. Главная же угроза для Пекина – "призрак Анкориджа": если Путин и Трамп зафиксируют убытки за спиной Китая, термостат выйдет из строя. Для Пекина сделка Москвы с Вашингтоном без его участия опаснее рецессии – она разрушает саму архитектуру контролируемого кипения. Поэтому Китай не дает Москве ни капитулировать, ни закончиться переговорному процессу без его отмашки. И продолжает затягивать удавку на шее Москвы, которую она сама изобрела и с удовольствием надела.

Приехали

Рахман завершает свою колонку афоризмом: "если что-то не может продолжаться вечно, оно прекратится". С этим трудно спорить. Но он имеет в виду войну, рассчитывая, что рациональные элиты сменят аватара в Кремле и договорятся о мире. Смертономика доказывает другое: прекратится не война по воле элит, а административная дееспособность системы – через инфаркт инфраструктуры.

Ликвидная часть ФНБ фактически исчерпана. Золотовалютные резервы заморожены западными санкциями. Бюджетный дефицит за первые четыре месяца 2026 года уже составляет 55% годового прогноза. Рост ВВП упал с 1,3% до 0,4%. Но это лишь макроэкономический фон. Реальный спусковой механизм – операционный. Смертономика выдерживает деградацию дольше чем обычная экономика именно потому что война – это не затраты, а способ существования. Но все же физический предел существует. Машина встанет не тогда, когда Путин примет рациональное решение прекратить воевать, для него это бесконечное удовольствие. А тогда, когда региональный чиновник обнаружит, что приказ из центра больше нечем исполнить, и пока есть свои деньги на финансирование приказов, как это и происходит в Крыму, и в других захваченных областях. А впрочем, учитывать факторы, из-за которых в других странах сносят правительства – негодная практика, да и статистика не есть отражение реальной картины...

Израиль давит из-за страха. Иран – из-за жажды. Россия – потому что такая колея, да и "нога попала в колесо". Западные столицы ищут виновных, хотя всё понятно – виноват агрессор.

И у каждого из них своя точка невозврата – не политическая, а физическая.

Вопрос только в том, что именно прекратится первым – война или государство.

Аарон Леа, Борух Таскин